ЛитГраф: произведение
    Миссия  Поиск  Журнал  Кино  Книжный магазин  О магазине  Сообщества  Наука  Спасибо!      Главная  Авторизация  Регистрация   




Друзья:

Дарт Гидра

ТЕКТОНИЧЕСКИЙ ШТОРМ. НИКТО ЗАТИШЬЯ НЕ УЗРИТ.

 Признание облегчает душу.
(английская пословица)
 

Магомейд Тараканов, слывший матёрым продюсером, съевшим не одну собаку в дремучем лесу шоу-бизнеса, глянул мутными бесцветными глазами и тут же уткнулся в тощую стопку мятых бумаг с печатями. Навалившись на стол грузным телом, он ворошил их толстыми пальцами, выискивая некий важный для него пергамент.

– Ну, и что вы хотите от меня услышать? – известного воротилу музыкальных дел больше занимал процесс поиска пропавшего листа.

Данила Зверев, робкий щуплый паренёк двадцати семи лет с жидкими светлыми волосами, поёрзал, скрипнув дешевым офисным стулом. Он сидел в подобострастной позе просителя уж минут пять, боясь пошевелиться, чем вызывал тихое раздражение сопевшего носатого продюсера. Магомейд мимоходом думал, как выпроводить этого странного типа, а тот боялся начать речь, так как все домашние заготовки здесь казались нелепыми и неуместными. Светоч циничного профессионализма Тараканова, равномерно разлитый по небритому лику и поблескивавшей черной рубахе – убивал своей радиоактивностью всякий нежный зачин робевшего юного музыканта. Так и сидел напуганный паренёк с того момента, как прошёл вслед за кокетливой секретаршей в кабинет, торчал столбиком на чрезмерно скрипучем сиденье.

– Вы послушали мою музыку? – Данила подхватил небрежно кинутую нить беседы.

– Да, – Тараканов продолжал, насупившись, шуршать стопкой.

– Вам понравилось? – свет надежды мерцал в серых глазах.

– Нет.

– Почему? – категоричный ответ Магомейда был так неожидан, что юноша не успел расстроиться.

– Катя, сними копию с этого контракта! – делец нашел то, что искал и громко позвал фигуристую помощницу из приемной, – Что вы хотите от меня услышать? – он снова мельком глянул на съежившегося парня.

– Чем именно вам не понравилось?

– Молодой человек! – Тараканов, придвинувшись, ещё больше лёг на стол, сложив ладони на груди, – Я в этом соку варюсь уж лет пятнадцать, слушаю тонны дисков, каждый день по гигабайту скачиваю в поисках интересного и актуального. Вы понимаете? – Данила кивнул, – Мне не досуг разъяснять вам, чем треки не подходят, таких, как вы, каждый день по десятку звонит и приходит. И поверьте – я отказывал многим из тех, кто на порядок современней и востребованней. На музыкальном олимпе жесткая борьба, я не могу брать то, что не понравится баранам по ту сторону радиоприемников! Да-да, – в менторском тоне мелькнули отеческие нотки, – ты, Данила, пишешь интересные вещи, не скрою. Но они не актуальны, быдло не будет их хавать! А не будет хавать – в мой карман не потечёт звонкая монета. Понятно объяснил?

– Да, – Звереву стало неудобно за свою настырность.

– Ну, всё тогда, – Магомейд выпрямился и, повернувшись вместе с креслом, подал листок подошедшей красотке, – Давай, парень, успехов. Пиши то, что хочет плебс, и увидимся на красной ковровой дорожке, – он хохотнул, порадовавшись собственной неуклюжей шутке, – Хлеба и зрелищ! До свидания!

Не глядя на поднявшегося сникшего Данилу, продюсер обратился к склонившейся в эффектном прогибе секретарше, указывая ей на какие-то детали в тексте контракта.

Пройдя плохо освещёнными закоулками офисного центра и споткнувшись об один из порогов, музыкант-горемыка спустился по широкой мраморной лестнице к выходу.

А на улице сочилась осень, мрачная, студёная, серее некуда. И от этого печаль становилась просто непроглядной, подавляющей, как угрюмое низкое небо. Пальцы сами набрали знакомый номер на стершихся кнопках старого телефона.

– Привет, Данила! Как дела у работников искусств? – весело прозвучало в трубке.

– Да сойдёт, – плакаться не хотелось, этот друг жизнерадостен настолько, что казалось, будто грусть неведома ему вообще, и нелепо при нём играть Пьеро, не тот спектакль… Нет, тут даже целый театр иного плана – Виктор Гофман, отличный приятель, черноволосый, просмоленный от постоянного курения молодой мужчина тридцати лет – самый настоящий физик. Доцент, кандидат наук. Это та сфера, где эмоции если и существуют, то гораздо менее разрушительной силы, чем ураганы за кулисами музыкальных лабораторий.

– Что так кисло? – неунывающий товарищ громко зазвенел ложкой в стакане, было слышно даже по сотовому. Любил чаевничать молодой доцент: крепчайший, до черноты, напиток попивал целыми днями.

– Мне дали от ворот поворот.

– Тот самый Магомейд?

– Именно этот носорог.

– А отчего уж у него такое странное имя?

– Это не имя, псевдоним. Типа дядька в струе, совмещает восточное с западным, прогрессивный и передовой, тьфу!

– А-а-а, сообразил! Маго… made. Н-да, лубочная какая-то фантазия у продюсера.

– Сейчас именно такие правят бал.

– Ладно, забудем. Тебе ещё тридцати нет, так что тужить рановато. А что звонишь? Только ради этого?

– Нет. Хочу встретиться в выходные.

– Неплохое предложение. Наверное, хочешь поговорить о том самом, непонятном?

– Угадал. Ты ж один только в это веришь, больше не с кем думами поделиться.

– Хорошо, давай в пятницу вечером созвонимся…

Закончив разговор, Данила задумался, встав посредине тротуара, чем вызвал недовольство богемной старушенции в нелепом ярком наряде с мехами, не клеившемся с её возрастом. Женщине пришлось обходить, она бросила такой взгляд, какой по её мнению должен испепелять всех нерадивых молодых мужчин.

Ветер трепал тонкие длинные волосы, холодным дуновением гладя разгорячённый лоб, а неудачник размышлял о том, что свалилось к нему откуда-то и теперь не давало покоя, время от времени напоминая о себе. Особенно часто нежданный дар начинал говорить в минуты гнева и расстройства. Так же, как сейчас.

Дело в том, что Данила мог вызывать землетрясения. Устрашающий талант казался настолько невозможным, что парень долгое время сомневался в том, что происходит. Что уж говорить об остальных! Год назад, когда Зверев удостоверился в наличии нереального умения, он попытался поделиться сомнительной радостью с несколькими знакомыми. В лучшем случае крутили у виска и, добродушно посмеиваясь, предлагали не шибко усердствовать в музицировании. А двоих друзей Данила и вовсе потерял.

Лишь один поверил в то, что взахлёб сообщал взбудораженный парень. Сказалась привычка учёного: Виктор Гофман видел факты, корреляцию между ними – и делал правильный вывод. Другие, увы, к тому не были способны.

Года два назад Данила приметил, слушая некоторые песни по радио, что темп их явно притормаживает. Странное явление встречалось довольно часто. Поначалу юноша объяснял то неточностью работы оборудования на станциях. Но затем, наткнувшись на те же треки в записи, причём хорошей, он с удивлением заметил то, что и раньше – песни в определённых местах начинали «замедляться».

Сперва Данила не обращал внимания на хорошо заметное «торможение», приписав происходившее странностям собственного восприятия. Но затем такое стало попадаться ему всё чаще, и он поневоле задумался.

Однажды пытливый юноша решил «притормозить мгновения» искусственно – в тех композициях, где прежде не слышал замедления темпа. Включил первую попавшуюся радиостанцию и вслушался, пытаясь представить знакомый эффект. К удивлению, вышло довольно легко: прежде ровно звучавшая вещь «поплыла». Темп увяз, потёк и закачался, будто играли неопытные музыканты. Выключив приёмник, Зверев насупился.

С ходу возникло абсурдное на первый взгляд предположение: ему было дано менять ход времени. Неизвестно как – он по наитию мог замедлять скорость процессов вокруг себя. Но только ли в непосредственной близости? Экзальтация, присущая всему племени музыкантов, понесла его, и парень выдумал, что его душе доступно сбрасывать газ у всех часов мира. Заманчивая перспектива тайного вмешательства во всё происходящее затмила романтический ум, тем более что, рассудив, Данила пришёл к выводу, что колебаний всемирного времени никто кроме него не заметит, так как всё и вся является органичной частью вселенского течения. И только он, Зверев, каким-то чудом на краткий миг выпадал из гигантской десницы, властно движущей бытие от прошлого к будущему. Музыкант-неудачник мог становиться абсолютным наблюдателем. А уж кто это, Данила знал неплохо, так как учился пару лет на физфаке, где и познакомился сразу после поступления с общительным студентом четвертого курса, немцем по фамилии Гофман.

Итак, следовало немедленно проверить. Снова щёлкнула кнопка приёмника, после секундного шипения растерянный голос ведущего произнёс: «А сейчас мы умчим по волнам времени в далёкие прекрасные шестидесятые!» Данила ухмыльнулся и стал с пристрастием внимать ритмичным звукам, именуемым музыкой. Опытное ухо уходило в самую глубь колышущейся ткани, подмечая бег шестнадцатых, сустейны ударных и робкий цокот струн. Темп плыл, циничная усмешка становилась шире, вдохновение добавляло жару. Зверев с упоением наблюдал за тем, как послушное время сбрасывает обороты.

И тут мелькнула подозрительная мысль. Он отвлекся, схватив её за хвостик, и вылетел из струи, поняв, что нащупал чрезвычайно важное.

А если «скорость времени» меняется не целиком по всему пространству, а в разных его точках по-разному?

Смутные познания о природе материи, сохранившиеся в памяти, тут же подсказали готовый ответ: будет меняться распределение масс. Неравномерный пульс микросекунд ведёт к изменению топологии пространства-времени, а это равнозначно смещению инерциальных сил. Мельчайшее «расстройство унисона», незаметное для человека, обернётся гигантским изменением веса в случае огромных объектов, например, тектонических плит. Способность замедлять время означала способность… вызывать землетрясения!

Данила вздрогнул и выключил приёмник.

В наступившей звенящей тишине он несколько минут, оцепенев, смотрел в одну точку. Потом взъерошил волосы и пошёл в душ.

А через три дня в Индонезии тряхнуло так, что поднявшимся цунами убило триста тысяч человек. Население целого города. Зверев слушал новости в шоке. И в то же время какая-то ехидная радость бурлила внутри: «Я могу! Вон как могу, ого-го!»

С тех пор прошло два года.

С тех пор он сильно озлобился.

Никак не удавалось ему пробиться со своими творениями к благодарному слушателю. Он писал красивые мелодии и отличные аранжировки, Данила слышал это. Он чётко сознавал степень своей одарённости – не был он гением, конечно, но то, что выходило из-под его рук было намного талантливей звучавшего в эфире. Но – радиостанции, как сговорившись, не брали песни в ротацию. Время шло, но ничего не менялось, движение застыло.

Мрачно размышляя об этом в очередной раз, Данила, вернувшийся домой после удручающей встречи с Таракановым, включил приёмник. Он слушал ересь, которую нёс блаженный диджей и, хмурясь, ломал голову над неразрешимой проблемой. Его продвижение зависело не от него, а от развращённого вкуса редакторов станций.

Впрочем, так ли это? Зверев вдруг заметил, что неосознанно по привычке «тормозит» трек, молотивший на радиоволне. И знакомое волшебство сегодня получалось особенно легко. Криво усмехнувшись, Данила принялся за дело со злым азартом.

Через три дня встреча с единственным поверившим, удар наколдуется как раз на субботу…

– Ну, как дела у работников искусств? Отошёл от неудачи? – бравый Гофман в заношенном свитере встретил гостя прямо у входа на этаж. Кафедра теоретической физики располагалась почти на самом верху высотного здания, и отсюда весь город виделся как на ладони. Залюбовавшись распахнувшимся видом, Данила ответил не сразу:

– Нормально всё, мне уже плевать на Магомейда.

– Ого, как резко!

– С тем моим умением, которое хочу с тобой обсудить – какой вообще смысл обращать внимание на носатых скоморохов?

– Какой ты важный однако стал! А не возгордился ли ты часом, друг любезный? – добродушно посмеялся Виктор и, распахнув скрипнувшую дверь кафедры, пригласил войти.

Расположившись за рассохшимся деревянным столом друг напротив друга, приятели замолчали. В углу бубнил приёмник: «Мощное землетрясение произошло сегодня утром в Японии. Сила толчка в эпицентре достигала девяти баллов по шкале Рихтера. Сведений о жертвах и пострадавших пока не поступало. Объявлена угроза цунами…»

– Твоя работа? – улыбаясь, Гофман кивнул в сторону старой советской радиолы.

– Моя.

Друг посерьёзнел.

– Слушай, трясёт ведь постоянно. Каждый день по десятку, если не больше, мелких колебаний. Как ты определяешь, какое из них порождено тобой?

– Толчок обычно мощный, не меньше семи баллов. И запаздывает на три дня.

– То есть, сегодняшний бардак в Японии ты запрограммировал в среду?

– Да, со злости.

– Позвонил мне, пожаловался на жирного продюсера и от души тормознул всех нас?

– Именно так.

– Н-да… Что именно хочешь обсудить? – Виктор уткнул кулак в подбородок.

– Хочу понять механизм этого явления. Оно выглядит нереальным, – Данила ответил после паузы: его отвлекал звук радиоприемника.

– А тебе какая разница, каким оно кажется? Работает же! – доцент поднялся и достал из шкафа битый электрический чайник и пачку сухих печений.

– Почему действует с запозданием? – спросил Данила, смотря на то, как друг, расставив стаканы и включив чайник, лезет в карман за сигаретами.

– В принципе не бывает мгновенных взаимодействий. Даже свету и гравитационной волне необходимо время. Что-то где-то копится эти три дня, – Гофман чиркнул спичкой и со вкусом затянулся крепким табачным дымом, даже никогда не курившему Даниле был приятен этот момент, настолько блаженно проделывал ритуал заядлый курильщик.

– Накапливается, кстати, вовсе не там. Мне надо примерно полмесяца, чтобы собраться с силами для нового толчка. Я не могу молотить подряд без остановки.

– То есть, как бы «мана»? Как в фэнтези?

– Точно.

– А зачем тебе знать механизм?

– Хочу улучшить своё оружие.

Виктор подумал, пуская клубы густого едкого дыма.

– Ну, что могу сказать? В основе науки лежит эксперимент. Проводи опыты, собирай данные, копи статистику. Больше никак.

– Может быть, я в принципе неверно объясняю происходящее? – Данила недовольно глянул на гундосивший приемник.

– Мешает? – Гофман поднялся за чайником.

– Да. И музыка дурная, и тянет заняться тем, что обсуждаем.

– Конечно, тебе может только казаться, что ты замедляешь время, – Виктор выключил радио и разлил чай, положив себе в стакан разом три пакетика, – Скорее всего, это ложное ощущение, данное тебе в качестве ориентировки. Красный цвет на самом деле электромагнитная волна определённой частоты.

– Не понимаю, пардон.

– Ты же в глазу не осциллограмму видишь с пиками спектра?

– А, сообразил. То есть, это интерфейс только?

– Да наверняка. В твоих шестидесяти килограммах нет столько энергии, чтобы так масштабно менять топологию. Даже если весь вес вместе с дерьмом перевести в чистую энергию, типа «эм-цэ-квадрат», – друг закончил фразу неожиданно грубо.

– Тогда что в таком случае?

– Древние люди не выясняли механизмов полезных умений, добытых эмпирическим путём. Они их просто использовали. Вся современная медицина лечит тем, что обнаружено в результате опытов. Слишком сложная машина наш организм, настоящих причин болезней мы не знаем. Лечение сплошь симптоматическое.

– Да, слышал об этом.

– Но физики – высшая раса, – лукаво сощурился Виктор и выпустил сизую струю. В комнате стоял уже такой туман, словно в кабаке. Как его выносят коллеги?

– Ты что-то придумал, – догадался Зверев.

– Я особо об этом не кумекал, основная работа всё время съедает. Но предположение одно есть, да.

– Не томи.

– Если на другом конце планеты сконцентрировать ровно столько же углерода, водорода, азота, фосфора и прочего добра, сколько в тебе, и собрать точь-в-точь так же, молекула в молекулу – это будешь ты?

– Безусловно. Если только не существует каких-то невидимых нами компонент, типа пресловутой «души».

– Заниматься мистицизмом и теологией на кафедре теоретической физики – это смертный грех, не так ли?

Данила в ответ рассмеялся, впервые за несколько прошедших дней.

– Таким образом, на планете этого строительного материала уйма, на миллиарды Зверевых. Некоторая часть уже собрана, но несколько иначе. Но, в принципе, в разложенном и сложенном видах ты присутствуешь на Земле повсеместно, – продолжал, хитро щурясь, Гофман.

– Ох, ничего себе перспектива! Я вездесущ! – развеселился музыкант.

– Я тоже, не забывай об этом.

Данила торопливо отхлебнул остывшего чаю.

– Так вот, студент, ежели уметь связываться со всеми этими запчастями, ну например, менять чуток спин у всех электронов в этих атомах, то можно вообще творить чудеса. Что ты, в общем-то и делаешь, – Виктор смял в пепельнице уже вторую сигарету.

Зверев в задумчивости хлопал глазами.

– Мы, на самом деле, примерно этим и занимаемся. Пытаемся вертеть вектор спина для своих нужд. А другие кафедры там же копают – например, собираясь создать сверхскоростной квантовый компьютер.

– Я могу менять состояния электронных оболочек?

– Это просто гипотеза. Выдумал почти что сию минуту. В любом случае, то, что армия ученых по крупице будет выковыривать ещё пару сотен лет – тебе дано просто так, от щедрот незнамо кого. Радуйся и распоряжайся с умом, что тут скажешь? Такое бывает раз в десять тысяч лет, если не реже. Я лично никогда о подобном даре не слышал. Шарлатанов мильон, но ты не из их числа, это очевидно. Думай, экспериментируй, пробуй так и эдак – тебе выпал счастливый лотерейный билет, парень! И – никому об этом не болтай.

– Да я уж понял, – вслед за другом Данила понизил голос.

С полминуты сидели молча. Гофман, прихлёбывая, пил непроглядно чёрный чай, держа смолившую сигарету в другой руке.

Зверев неожиданно помрачнел:

– А как быть с этическим моментом?

– Переживаешь, что ненароком отправишь на тот свет десяток тысяч туземцев?

– Да. Я мизантроп, но всё же…

– Тогда ничего не делай.

– Но…

– Тогда экспериментируй, не взирая ни на что, – Виктор смотрел холодно, затягиваясь истлевшей «Астрой». Откуда он берёт эту ядрёную гадость, в киосках вроде же уже не продают?

– Мне не жаль людей, тем не менее…

– Тогда повышай точность. Девятибалльное землетрясение посредине сибирской тайги никого не убьёт, но шуму вызовет достаточно для того, чтобы ты о нём узнал.

– Знаешь, я завидую тебе, Виктор. Умные люди вызывают восхищение.

Они поговорили ещё часок о разной ерунде, вспомнили юность, развесёлые дни студенчества. А после вместе вышли в промозглую хмарь глухого осеннего вечера, добрались до метро и разошлись, проехав вместе несколько остановок.

Дома тоска навалилась с прежней силой.

Злоба и отчаяние не отпускали, вцепились в сердце бульдожьей хваткой. Ничего путного Данила делать уже не мог и решил просто напиться. Давненько не приходило такого желания, в самый раз, под стать настроению. Купив четыре бутылки пива, он вернулся в маленькую квартирку с твёрдым желанием опустошить всё это разом.

К концу второй полулитровой порции внутри бушевал тайфун и полыхали молнии. Он не кричал, не слал проклятий – Зверев вообще внешне был тихим и воспитанным. Но, если бы кто мог глянуть внутрь, он бы ужаснулся от вида клокотавшего океана ярости.

Открыв третью дозу горячительного, захмелевший парень встал, пошатнувшись, и достал фломастер. Нетвёрдая рука вывела на подвернувшемся листе:

«Тектонический шторм. Никто затишья не узрит!»

Данила приколол булавкой надпись на стену и долго любовался, глотая пиво. В конце концов уснул, не добравшись до четвёртой бутылки…

– …Господин полковник, теперь что будем делать?

– Парень предложил такой расклад, значит, поддержим до поры до времени. Это в наших интересах.

– Я уже запутался.

– Я, честно говоря, тоже теряю суть происходящего за нашей многоэтажной конструкцией взаимного обмана.

– Они могут перехитрить.

– Ощущение такое, что нет. Их службы не могут достоверно определить, кто является причиной катаклизмов. Хотя… сейчас уж сам чёрт ногу сломит.

– Господин полковник, вы сами-то уверены в том, что все удары мальчика – наша заслуга? Землетрясения были на Земле за миллионы лет до появления тектонического оружия. Доподлинно ли известно о том, какие именно сбросы напряжения – наших рук дело?

– Я не знаю, лейтенант. Начальство сказало – парень подходит идеально, используйте его причуды для прикрытия. Я уже ничего не знаю. Сказано бить согласно желанию этого музыканта – значит, будем бить…

…Глухой рокот поднялся от земли в кромешной ночи. Прежний удар смял небоскрёбы, словно картонные коробки, рассыпав по прежде чистым улицам тонны сухого камня и клубы удушающей пыли. Горело всё, что могло гореть. Люди жались по углам и выли. Они не знали, что такое возможно, они жили в благополучной стране, в мире, холившем их пышные тела, лелеявшем их тонкие капризы. А удар, бывший двадцать часов тому назад, в секунду объяснил им суть бытия. Мрак и ужас рухнули на сложившийся слоями безмятежный обеспеченный город. Темень, чад и зарево зловонных пожаров. Но, говорили сразу, это не основной толчок… мол, форшок небывалой силы. Если прелюдия в восемь с половиной баллов почти сровняла с землёй всё построенное, то каков же будет основной толчок? Никто об этом не думал, все выжившие жители в одночасье сошли с ума. Шестьдесят лет назад такой же ад был при бомбардировке Дрездена, но тогда гремела война. А сейчас незримый кулак ударил посреди мирной жизни, в самый центр цветущего великолепия. И ревущий ветер метал по городу хлопья серой сажи. И пошёл тяжёлый, страшный гул от земли, слыша который, все оцепенели. Это означало только то, что сейчас ударит основная волна…

… «Землетрясения невиданной силы прокатились по всему западному побережью США. Жертвы исчисляются миллионами. Невероятное по мощности и масштабам разрушений стихийное бедствие повергло в ужас весь мир. В Лос-Анджелесе за восьмибалльным форшоком, прежде разрушившим множество зданий, последовал основной десятибалльный толчок, который не оставил целым ни одного сооружения на территории прежде богатейшего мегаполиса. Пятнадцатиметровая волна цунами опустошила тысячи километров берега, в том числе и в Мексике, дотянувшись даже до Южной Америки. Удары стихии меньшей мощности пришлись так же по Сан-Франциско, Сан-Хосе и другим городам западного побережья. Мы не показываем картинки с места событий в реальном времени, так как нет никакой возможности пробраться в это пекло. Там сущий ад!»

… «Одновременно с опустошительными землетрясениями, обрушившимися на запад Соединённых Штатов Америки, земная кора дрогнула в нескольких местах по всему земному шару. Толчки огромной интенсивности произошли повсеместно на островах Индонезии и Японии. Сильнейшие подвижки тектонических плит произошли на юго-западе Китая, вдоль всего Тибета. О количестве жертв пока нет сведений, но, очевидно, счёт будет идти на сотни тысяч. Ощутимо тряхнуло в Чили и Италии, информации пока оттуда нет. Созвано срочное совещание Совета Безопасности ООН, вооружённые силы всех стран приведены в боевую готовность. Очевидно теперь, что только армейские подразделения могут спасти мир от обрушившегося разом хаоса. Хочется сказать – Боже, за что? Не переключайтесь, мы будем вести трансляцию из всех точек этого невероятного тектонического шторма!»

… – Господин полковник, вы уверены, что этот кошмар устроили мы?

– Да нет, конечно же, чёрт возьми! Тот, кого мы считали лишь прикрытием – оказался главным игроком! Он совсем не шутил, когда придумал свою странную фразу!

– Тектонический шторм… Сейчас эти слова звучат по всем телеканалам. Поэт добился признания…

…Прикрыв глаза, Данила ушёл в полную прострацию. Громко голосил приёмник, юноша едва заметно раскачивался в такт, словно медитирующий лама. Он слушал и слышал небывалое: время подчинилось полностью. Он вертел этим течением как хотел – то всё замирало, словно в тягучем кристалле, то, напротив, текло с ускорением, будто расплавленный металл. Иногда казалось, ещё немного – и мир вывернется наизнанку. Небывалое вдохновение подхлёстывало и давало сил, которых хватило бы на то, чтобы вырвать из-под горизонта событий всё ушедшее в чёрную дыру ядро галактики. Это был триумф, которого, к сожалению, не видел никто, кроме Зверева. Это был взлёт до самой вершины, на одну ступень с Бахом и Бетховеном! Это была лучшая песнь Данилы!

 

14.01.12 – 22.01.12



 

 

Рекомендуем:

Скачать фильмы

     Яндекс.Метрика  
Copyright © 2011,